Skip to Content

Про тещину простыню и прицельное бомбометание

 

Уж не знаю, за какие такие прошлые грехи мой будущий первый муж получил это испытание, но факт остается фактом: в первый год нашей совместной жизни он трижды достаточно серьезно болел нижней частью туловища, словно Господь Б-г прицельно палил по наказуемому органу: недолет, перелет... 

Началось все в октябре 1985, за полтора месяца до нашей свадьбы, когда Женька лег на плановую операцию по вправлению паховой грыжи.

Вправилась грыжа вполне успешно, но во время операции, которая проходила под местным наркозом, хирург много и, на мой взгляд, излишне шутил по поводу жениной дальнейшей жизни, связанной с произведенным ему сужением пахового канала. В результате этих шуток на второй день после операции Женя, только-только начавший ходить в скрюченной позе, потащил меня искать укромное местечко для проверки своих рефлексов.

Старая областная больница больше всего напоминала уездный вокзал на ремонте. Чердачные перекрытия были сняты, и огромный зал с цементным в шашечку полом, забитый койками, накрывала сверху непосредственно крутая черепичная крыша. Лестница с большим квадратным колодцем использовалась как курилка, и вела выше уровня зала, к наглухо закрытой бывшей двери на чердак. 

Туда-то, на неосвещенную площадку возле чердачной двери, потащил меня Женька. 
С площадки были прекрасно видны мужики, курившие внизу и напротив. Отпихивая от себя жениха, я шепотом кричала, что если Я их вижу, стало быть, и ОНИ видят меня, тем более, что я – в белом халате. Женька, вопреки очевидности, нагло утверждал, что я их вижу, потому что они на освещенном месте, а мы вот тут с ним в тени, и никто нас не видит. И вообще, он меня полностью загородит. …
Когда надобность в уговорах отпала – рефлексы оказались в полном порядке,  - я посмотрела вниз. На площадке не было НИ ДУШИ. Тактичные и понимающие люди курят в российских курилках!

Как-то зимой у Женьки страшно разболелся живот. Приехавший врач скорой помощи, выписывая направление на госпитализацию, отвечал на мой вопрос «что это?» изумительным набором предположений: «Да хрен его знает! Может, у него рак печени, - нетотропливо говорил он. – А может, заворот кишок.».

В шикарной по советским временам больнице ЛОМО тоже никто ничего не знал, но в конце концов решили разрезать и посмотреть.

Обнаружили флегмону на аппендиксе, за два примерно часа до перитонита. 

Больница ЛОМО запомнилась мне тем, что в ней был карантин по гриппу, а мы с Женькой как раз все время ссорились, я убегала оттуда, по дороге остывала и возвращалась, каждый раз все новой дорогой в обход контролеров: то через крышу, то через подвал, то через пищеблок. Мои драматические появления в таком количестве – при жестокой охране на всех официальных входах – очень веселили женькиных соседей, к которым никто из родственников пробраться почему-то не мог. 

В мае месяце мы приняли приглашение старой жениной знакомой, и поехали с ночевкой к ней на дачу. Знакомая – спокойная умная молодая женщина по имени Вера – в описываемый момент рассталась со своим молодым человеком, и мы почему-то решили ее непременно развлечь, взяв с собой какого-нибудь кавалера. В результате такого «развлекательного» отношения образовавшийся кавалер Вере не подходил категорически. Это был очень самоуверенный и очень шумный юноша, технический гений и сумасшедший преферансист, младше Веры на несколько лет и дурнее ее на целую жизнь. Такой добрый, но утомительный щенок. 

Мы, конечно, хороши, но и шумный юноша явно не просек фишку. Мы все вчетвером ночевали в одной натопленной комнате, и горячий юноша не давал нам покоя бесконечными приставаниями к Вере. Только ему одному не было еще понятно, что это дохлый номер по определению. На верины увещевания и даже насмешки он отвечал бодрой фразой «из худших выбирались передряг,» - и все начиналось по новой.

Наконец, он вытащил Женьку за дверь и потребовал, чтобы мы убрались подышать воздухом минут на сорок. Женька, скрепя сердце, согласился.

У незадачливого кавалера все равно ничего не получилось, а в начале мая на улице еще весьма холодно по ночам. Кутая меня, Женька здорово простудился. С этого-то все и началось.


С дачи мы отправились к моим родителям, где заболевающий Женька решил выпить горячего молока. Он его вскипятил, перелил, еще булькающее, в чашку, сунул в чашку ложку с густым медом, поставил чашку на стол, сел. Рассказывая что-то моему отцу, взмахнул для выразительности рукой и… содержимое чашки полностью оказалось у него точнехонько понятно где.

Именно там, где вы боялись подумать. С точностью до сантиметра. 

Крик вырвал меня из ванной, но отец уже отволок Женьку в спальню и, никого туда не впуская, пытался отлепить от раны пропитанные медом и молоком треники и трусы. Брррр! Заглядывая, я смогла увидеть только Женькино бледное лицо. Пока закрывалась дверь, он мрачно сказал мне: «Ларка! Сварили мы это дело!». 


Приехала скорая, и Женьку забрали в Ожоговый Центр Военно-Медицинской Академии с ожогом 1-3 степеней 6% поверхности кожи. Мелочи, если не учитывать локализацию.

Врач скорой смотрел на меня как-то странно. Кроме того, заполняя карточку, он почему-то спросил Женьку: «Дети есть?».

Понятно, что Женька не мог надеть на себя ни штанов, ни трусов. Поэтому моя мама выдала ему простыню, которой он и замотал чресла. По глупости мама попросила Женьку не потерять ее простыню. Эта просьба еще вышла нам потом боком. 

Женька утверждает, что вопрос «Дети есть?» он слышал в тот день еще раза четыре. Не сказала бы, что это способствовало его хорошему самочувствию. 


Весь медперсонал, с которым я общалась, пытаясь прорваться к мужу (в ВоенМеде – серьезное военное учреждение! - предусматривались только двухчасовые посещения дважды в неделю), продолжал смотреть на меня очень и очень странно. Причину этих странных взглядов разъяснил мне впоследствии Женька. Когда он, отвечая на вопрос, как, собственно, все произошло, начал рассказывать про ложку в стакане с молоком, его прервали нахальным смехом, сказав: «Да ладно врать-то! А то мы тебя такого первого видим!» 

Выяснилось, что за последние пару месяцев в Ожоговый Центр дважды поступали мужчины, которым ожоги характерной локализации были нанесены женами – в порядке воспитательной меры. В одном случае жена – работница химического предприятия – вылила неверному мужу на причинное место чан концентрированной щелочи, и он погиб, несмотря на все усилия медиков. Второй случай – с кипятком, хотя и в очень большом количестве – обошелся легче: всего лишь ампутацией. (Не знаю, кого бы это утешило).

Известно также, что второй пострадавший не стал возбуждать против жены уголовное дело, резонно заявив, что она сама себя уже наказала. (А вы говорите, Лорена Боббит! Куда ей!)


Вообще, Женьке в Ожоговом Центре пришлось совсем плохо. Во первых, его, с его никуда не девшимся тяжелым бронхитом, сунули в палату к лежачим героям-афганцам, которые имели разрешение круглосуточно курить в постели. Во-вторых, его накормили от бронхита эритромицином, который он не переносил. В-третьих, простыня…

Женька трепетно относился к свежеприобретенной теще. Поэтому простыню от себя не отпускал, успешно отражая все попытки забрать ее в стирку. С другой стороны, столь же упорно он отказывался надевать на себя штаны, что вызывало опасливое недоумение у персонала, не посвященного в должной мере в подробности жениного ожогового поражения. 

Сначала к нему пришел невропатолог. Он проверял рефлексы и смотрел в зрачки, не очень внимательно слушая женины объяснения про тещу и ожог. Получив очередной отказ на оба свои предложения – отдать простыню и надеть штаны - невропатолог откланялся.
Вечером пришел психиатр. Он спросил, не было ли у Жени в детстве болезненной привязанности к другим предметам постельного белья? И давно ли он испытывает стойкое отвращение к трусам, штанам или брюкам? И не было ли у него желания надевать женскую одежду, и не символизирует ли эту самую одежду намотанная на бедра простыня?…

Короче, я не знаю, чем кончилась бы эта история, если бы на следующее утро я не забрала его домой, опасаясь, что бронхит перейдет в пневмонию. Все экстренные меры были уже приняты, а – после своего лучевого ожога – лечить ожоги я умела и сама. 

Операция извлечения Женьки из больницы заслуживает отдельного описания. Сюда его привезли на скорой, абсолютно неглиже. Чтобы доставить домой, его нужно было во что-то одеть, во что-то достаточно длинное, но во что????

Мужики у нас плащей не носили, как назло, только короткие куртки. Наши плащи тоже не подходили, ни в длину, ни в ширину. Обнаружили мы с мамой только длинный банный халат: женский, ярко-розовый, с огромными фиолетовыми цветами. 
По моей просьбе один наш приятель, Мишка, подогнал к больнице такси и ждал, пока я сведу Женьку вниз. Женька был в кроссовках, в толстых белых носках на голые волосатые ноги, а пресловутую простыню на чреслах прикрывал махровый розово-фиолетовый женский банный халат ниже колена. Халат был явно тесен Женьке в плечах, без пуговиц, надет на теплый джемпер и запахнут на широкий пояс. На шею Женьке я повязала шарфик, а на носу у него были интеллигентные очки с цилиндрами. 
Таксист, хотя и предупрежденный Мишкой, подавился при взгляде на клиента. Мы усадили Женьку на переднее сиденье, где ему удобнее было вытянуть ноги. Машины, попутные и встречные, тормозили вокруг нас с жутким свистом – а ведь им была видна только верхняя часть! Женька высунул руку за ветровое стекло и помахивал ею брежневским жестом. 
Когда мы подъехали к дому, Женька попросил водителя остановиться чуть раньше, так как хотел хоть 40 метров пройти по свежему воздуху через садик. Возле нашей парадной на лавочке сидел караул старушек. Увидев их вытаращенные глаза, Женька подошел поближе, развел в стороны полы халата, открывая грязную простыню на чреслах, и сделал реверанс со словами: «Наконец-то меня выпустили из сумасшедшего дома!».
Тут уж мы с Мишкой, и так еле шедшие от хохота, просто упали на последний майский гололед… Впрочем, надо отдать должное старушкам: они тоже смеялись, как-то совмещая это с ужасом в глазах…

Больничный Женьке выписали по жестокому бронхиту. Месяц он провалялся дома, и трижды в день по полчаса я капала ему на пораженные части облепиховое масло, пока эта процедура в моем исполнении не стала его возбуждать и тем причинять боль.

Все у него зажило совершенно, осталось только немного шершавое место там, где кожа обычно очень нежная и гладкая. С тех пор всегда, когда Женьке задавали частый в еврейских компаниях и в государстве Израиля вопрос «А ты – обрезанный?» – Женька честно отвечал: «Я - ошпаренный».
Вот так. 

Comments

Понимаю, что было несмешно,

Понимаю, что было несмешно, но смеюсь-:))) главное, что простыня не пропала-:))

Да ничо :) Уже смешно всем

Да ничо :)
Уже смешно всем участникам.