Skip to Content

Переучет

1.

 
- Ну, и что мне полагается? - с любопытством спросила я, изучая свой хладный неэстетичный труп, - Неважно выгляжу, да?
- Так башку ж оторвало, - проворчал Уполномоченный, - чему там выглядеть? - Он махнул белой дланью, и труп исчез.
- Здрасссте, - удивилась я, - а меня куда? Что у меня их, полный гардероб?
- А не надо обниматься с террористами. Вот и будешь иметь товарный вид. 
- Ничего, - сказала я, - зато дети целы.
Я знала точно, что мои дети целы. Это было ощущение без проблем. Целы и в тепле. 
- Ладно уж. Мивца для жертв терактов, - сказал Уполномоченный, - снабдим. Кого предпочитаем? Мурлим Мурло? Лиз Тэйлор? Или чего посовременнее?
- Меня. Только помоложе, - скромно попросила я.
- Конкретно помоложе?
- Лет в 25… Давай… Давай из декабря девяностого! - придумала я.
Уполномоченный принюхался.
- Этот цыпленок по рубль пять?! - возмутился он. - Это мясо на ребрышках?! В этих джинсах с помойки?! Ты что, спятила?!
- Пусть, - упрямо сказала я. - Кстати, про джинсы ты это хорошо мне напомнил. Не забудь. У меня в жизни не было лучших джинсов! И без астмы.
- Вот дура, - Уполномоченный покачал нимбом. - Тут тебе не жизнь, пойми ты, тупая! - он поднял длань и постучался куда-то под этот нимб. Раздался неторопливый звук, похожий на электрический дверной колокольчик. - Жри-не жри, уже не поправишься! Так и будешь дистрофиком до Страшного Суда. 
- Оччччччень хорошо! - сказала я.
- Ну что ж… Хозяин - барин.
Он опять помахал дланью и свистнул. Появился труп помоложе, целый, худой и в джинсах.
- Ой! Скелет Василия Ивановича в детстве?…
- Этот виртуальный. Приходится иногда. Ладно, залезай, у меня еще куча дел.
- Астму убрали?
- Убрали, все убрали, только лезь уже!
- Так ты скажешь мне или нет, чего мне полагается-то? - повторила я, натягивая левую ногу.
- Чего надо, того и полагается. Чего у тебя из башки выловили. С осколками вперемежку. Возни ж было, блин! До чего народ неаккуратный, сплошные проблемы.
- Плевать на ваши проблемы. Говори уже толком, при чем тут моя башка? - я с интересом надела свою молодую голову с хвостиком. - …Слушай, а почему не шевелится? Я влезла, а оно не шевелится…
- Нет, это не цивилизованные люди, - брюзгливо сказал Уполномоченный, надевая на труп очки ниже ушей. - Это прям бушмены какие-то. Почему нельзя пустить стрелу в Солнце. Почему влезла, а не шевелится. Ты еще спроси, попала ты в рай или в ад.
- Так а я что спрашиваю? Оно самое и спрашиваю. 
- А откуда я знаю? - Уполномоченный поднял нас с трупом за его загривок и с хрустом сунул длань в затылочную область мозга. - Потому не шевелится, что бензин кончился, - назидательно сообщил он. - На вот, получай. 
Я ощутила резкий толчок и внезапно воссоединилась с оболочкой. Чесалось ухо. Натер правый носок. Было больно глотать. 
- Спасибочки, - сказали мы с трупом, поймали падающие очки, почесали для начала ухо и оглянулись. Уполномоченный сдернул нимб (тот сразу перестал светиться) и ернически поклонился, широко разведя длани. - Так в рай или в ад?
- Слушай, солнце, мы тут не теорфизики тебе, - нимб был нахлобучен на место. - Наше дело - махать рука…, - тут он запнулся и с сомнением посмотрел на свою белую длань неопределенных очертаний, - в общем, чем-то тут махать. А концепции вы уж сами себе выбирайте. 
- Что значит - выбирайте? Самой решать, куда деваться - в рай или в ад?
- Куда тебе деваться, туда ты сейчас и денешься. А эмоциями оценки это место окрасишь сама. - Он подумал и гордо добавил: - Концептуально, так сказать. Давай, девайся, надоела ты мне. Джинсы только придержи, а то отлетят.
Он махнул дланью, и я делась.

2.

 
…Я делась на ворсистый коричнево-белый ковер возле длинной кремовой шторы. Я сидела на ковре, поджав голые ноги.
«Отлетели все-таки джинсы,» - подумала разочарованно.
Ноги были худые и незагорелые, голые только ниже колен. Выше колен наличествовали голубые пижамные панталоны. С оборочками. На верхней части молодого худощавого организма обнаружилась столь же голубая пижамная кофта, а поверх нее огромная вязаная шаль - черная, с кистями.
Было тепло, было мягко, был чуть отдаленный звук потрескивающего огня в камине. И еще какой-то стук и гул, неравномерный и непостоянный.
Я откашлялась.
- Если это рай, - громко сообщила свое возмущение потолку, - то где мои джинсы?!…
И встала.
…Как легко мне далось это движение! Виртуальный организм образца 1990 не знал последующих потрясений. Я по привычке приложила излишнее усилие и почти подпрыгнула…
Джинсы висели в трех метрах на ручке огромного кожаного кресла. «Это все-таки рай,» - подумала я и огляделась с надеждой.
 
Комната была очень большая, неправильной многоугольной формы. Огромный ковер, кожаные кресла и диваны в мягких бежево-коричневых тонах. Камин в стене слева. Темные деревянные - или отделанные под дерево? - стены, украшенные нежными вьющимися растениями. Несколько ламп с абажурами на столиках и этажерках. Низкая бронзовая люстра. Напротив камина в стене же - большой телевизионный экран. Вдали, у занавешенной двери - полки с книгами до самого потолка… Я локализовала каминное потрескивание и отделила его от всех остальных звуков. Неравномерный стук и гул раздавались сзади. Теперь я поняла, что это очень знакомые звуки - так стучит ветер с дождем в наше окно... 
 
Я зажмурилась, ожидая приступа тоски и боли. Но ничего страшного не случилось. Нахлынула нежность, и я снова отчетливо почувствовала своих детей: они спали и видели меня во сне. Я легко прогнала от них этот грустный сон, открыла глаза, обернулась и потянула шнур в ближайшем углу.
Мягкая штора заструилась, исчезая, вдоль огромной стеклянной стены, и сразу же мне в лицо ударила вода, рассыпавшись мелкими льдинками прямо напротив глаз. 
Запотевшее стекло заливало и засыпало прозрачным бесснежным градом. На потрог оно было холодным и слегка дрожало. Откуда-то сбоку приползла струйка внешнего ветра. Я дождалась легкого затишья, плотнее закуталась в шаль и протерла ладонью маленькое окошко.
 
Я увидела с высоты пятого-шестого этажа бурное темно-синее озеро в чашке зеленых сосновых гор с красно-желтыми осенними пятнами, заливаемое ледяным ливнем. Далеко впереди слева виднелся скалистый островок. Дальние берега сходились где-то за горизонтом, те, что приближались ко мне слева и справа, украшены были парой высоких островерхих домиков, прижимающихся к зеленым склонам. Издалека они казались маленькими, как жилища гномов. Возле домиков, у крохотных причалов, можно было разглядеть прыгающие по волнам кораблики, ощетинившиеся голыми мачтами. Берега встречались, казалось, где-то у меня за спиной: вблизи ни слева, ни справа я не углядела суши. 
«Интересно, - подумала я, - у них тут всегда такая погода? Тогда это не рай. Но на ад тоже не очень похоже…»
 
Тут я вспомнила когда-то читанный в ЖЖ рассказ про шесть посмертных кубосоток, и оценивающе оглядела помещение. Нет, если тут лимиты, то побольше. Неэкономно построено. 
 
За входной занавесью обнаружилась площадка с несколькими дверьми и деревянной лестницей, ведущей и вниз, и вверх. Я хотела было отправиться на разведку по вертикали, но босиком было холодно, а поиски тапок привели меня в спальню, прятавшуюся за соседней дверью. 
 
Она вся была белая, серая, синяя. Серебряные звездные брызги на потолке и зеркалах. Темное шелковое белье, какого у меня не было никогда в жизни. С потолка свисали мобиле и китайские фонари. И везде цветущий вьюн бежал по стенам.
«Надо же, - подумала я, с размаху падая лицом в необъятную перину, - неужели в моей несчастной голове была прописана такая любовь к вьющимся цветам?… Что же еще там прописано неожиданного?»
Поджала босые ноги под невесомое пуховое одеяло и уснула.

3.

 
Мне снилось, что меня несет ветром над землей и над жизнью. Я ложусь в поток ветра, как в океанскую волну, я расправляю крылья, и крылья эти становятся все больше, больше, вот они уже больше одного ветра, вот шире океана, вот обняли противоположные материки и вот соединились на планетной талии, и накрыли друг друга…

4.

- Чего надо? - неприветливо буркнул мой знакомый Уполномоченный. Он был озабочен чем-то другим и на меня не глядел.
- Ничего, - пожала я плечами.
- А чего дрыхнешь?
- А чего, нельзя?
- Можно вообще. Но необязательно. А главное, когда ты спишь, меня сразу вызывают тебя инспектировать.
- А зачем меня инспектировать? - насторожилась я.
- А хрен тебя знает. Так полагается. Говорят, мужик один вторично повеситься решил. А еще один как-то раз очень сильно перепил. Так, знаешь, перепил,… - Уполномоченный сдвинул нимб и почесал где-то под ним, - что просто смертельная доза. Правда, он был русский. Но даже для русских - смертельная! 
- Ну?
- Чего «ну»? Он же уже мертвый! Так нельзя. Нарушение причинно-следственных связей. 
- Я не пью. И вешаться не собираюсь.
- Тогда тем более вали отсюда! - рассердился Уполномоченный. - Остроумная нашлась! Научись для начала не падать спать каждый хрономинимум!
И я проснулась.

5.

Буря за окном утихла. За тяжелой оконной шторой я обнаружила дверь на террасу. Ветер разбросал по всей террасе пластиковые стулья, сломал в ящиках два высоких цветочных куста, уронил сложенный тент. Тент, как видно, упал первым, и прижал к витым перилам большую надувную собаку-далматина. Поэтому ее не унесло, и теперь собака, наклонив пятнистую башку, весело глядела прямо на меня.
Мне вдруг показалось, что что-то такое я помню. Мокрая резиновая собака на балконе. Странная ассоциация с … пауком. Я поискала глазами, но паука не увидела. Да и не видно мне изнутри было внешней стены… А лезть наружу… Холодно, блин. Может, тут есть все-таки где-то тапки?
Я перекатилась через широченную кровать и спустила ноги со стороны шкафа. Левая нога попала на ковер, а правая наступила на что-то мягкое. Я посмотрела вниз. Это был левый теплый тапок синего цвета, с серебряным зайчиком и меховой опушкой. Его правый собрат стоял рядом. Я загипнотизированно переставила ноги. Размер был мой.
- Та-ак, - громко сказала я. 
Напротив спальни оказалась ванная комната с зарослями огромных полотенец, батареей шампуней, нераспечатанным набором зубных щеток, расческой и целым шкафчиком приличной косметики. Вернувшись в спальню, я решительно распахнула гардероб… и залипла часа на два. Среди кучи новых вещей моего нынешнего размера обнаруживались иногда любимые вещи из прошлого. Безумно дорогой серо-черный пиджак клиньями… Джинсовая юбочка-мини, которую я купила на распродаже за 10 шекелей… Туника в пестрых квадратах… Ярко-красный вельветовый плащ… Господи, это же еще в Питере я носила! Б-же, а это… не может быть! … Я схватила цветное - концентрическими кругами - пончо, которое еще в моем восьмом классе связала мне бабуля. Точно, в восьмом. В девятом она уже умерла. 
…Был весенний прохладный вечер, когда я открыла дверь в этом пончо. Не помню молодого человека, пришедшего тогда к маме на консультацию перед вступительными. Зато он помнит меня. Сколько раз потом Чародей рассказывал мне, как увидел черноглазую девочку в смешном цветном пончо… А девочка сразу отвернулась и ушла, не обратив на него внимания… Он был старше меня на три года. Мы еще встретились потом… 
 
Я скинула пижаму, влезла в трусики и какую-то футболку, и неглиже поскакала в гостиную - к джинсам. Зацепила сзади задорный высокий хвостик. Укуталась в пончо. Посмотрела в высокое зеркало. Да, я помню. Моих двадцать пять. Теперь - всегда двадцать пять…
Теперь нужны еще длинные, очень длинные серьги. Как синие гипсовые уродцы с зеркалами, которыми я отпугивала иракские скады в 1991. Как исполненный в дешевом перламутре тест Бендера, в котором я снималась на первый даркон. Как те нефритовые звенелки, что привез мне Ученый между листами рукописи с испанского конгресса…
 
Мне почудилось движение где-то справа. Я обернулась в невинную тишину, недоуменно вернулась к зеркалу, ойкнула и схватилась ладонями за уши. Ничего не нашла, уши как уши. А вот отражение мое схватилось, не за голые уши, а за серьги… и эти серьги от резкого движения не зазвенели, а уютно зашуршали, деревянно перестукиваясь, из зеркальной глубины. 

6.

- Нервный пошел контингент! - задумчиво поведал Уполномоченный, выбрызнув из длани очередную порцию ледяной воды в мою горизонтально расположенную физиономию. - Вставай давай. 
- Что… что это было? 
- Алиса, блин, в Зазеркалье! - заорал Уполномоченный. - Вместо того, чтобы в обморок плюхаться почем зря, пошевелила бы мозговой извилиной!
- А разве у меня есть извилины? Я же труп.
- Тоже правильно, - согласился Уполномоченный. - Но думать все равно не вредно. Это все-таки тот свет, а не санаторий, - он поправил нимб и приосанился. 
- А можно потрогать? - в неожиданном приступе смелости попросила я.
- Чего - потрогать?
- Ну… это. Нимб.
- На.
Без нимба Уполномоченный больше всего напоминал рукотворное привидение из мультика про Карлсона. Нимб, разлученный с хозяйской белой главой, утратил золотое сияние и превратился в прозрачное кольцо из дешевой пластмассы. Я хихикнула и приняла его двумя руками, опасаясь подвоха. Напрасно - он почти ничего не весил. 
- А можно примерить? - я совсем обнаглела.
- Валяй, - он проводил нимб глазами и неожиданно хлопнул в белые ладоши: - Ух! Красиво!
Нимб не лег мне на макушку, а вырвался и скользнул куда-то выше. Я с удивлением разглядывала отблески синего цвета, скользившие по белым ризам Уполномоченного. Попробовала, не двигая головой, поднять вверх глаза. Свет, безусловно, лился оттуда. Вот так: кому нимб, а кому - кварцевая лампа…
- Синий пока, - Уполномоченный покровительственно похлопал меня по плечу. - Неспелый, кислятина, - он протянул длань, сдернул невидимый светильник и возложил на себя. Золотое сияние вернулось. - Старайся. 
- Чего???? Ну чего надо сделать??? - быстро и страстно зашептала я. - Ну, миленький, ну что за фигня?...
- Пошла вон, моя хорошая! - заорал Уполномоченный и пнул меня белой коленкой. Пока я летела, кувыркаясь вместе с другими снежинками в белой вьюжной пустоте, мне чудился голос великого актера , который так же быстро и страстно повторял одну и ту же фразу: «…В лета, как ваши, живут не бурями, а головой…."
Я упала в сугроб и уснула.

7.

 
...Мне снилась бесконечная, сладостно-холодная, белая-белая гора, лыжня, долгий-долгий, легкий-легкий скоростной спуск на лыжах в снежную пропасть… Пропасть кончалась, я взмывала на следующий гребень, а за ним снова открывалась пропасть, еще глубже, еще белее, еще холоднее, еще бесконечнее…. 

8.

…Проснулась я не от холода - он не беспокоил меня - а от голода и жажды. Я лежала на кровати поверх одеял. Балконная дверь была распахнута, и ветер лизал мне ледяные пятки. 
В поисках еды пришлось спуститься, наконец, по деревянной лестнице на этаж ниже. Тут обнаружилась не только сияющая кухня, но и изысканная деревянно-полотняно-хрустальная столовая. На ближнем конце стола стоял треугольный фужер на тонкой высокой ножке, наполовину янтарный. Я взяла его в руки и вскрикнула от неожиданности: обожглась. 
- Чай, что ли? - вслух удивилась я.
О нет, это был не чай, а вовсе даже яблочный пунш с корицей. Такой, какой… Ну да - тот, кого я про себя называла Скептик, зимние иерусалимские блуждания, ностальгический пар изо рта, очередь к «Эльдаду» в узком крутом дворике… Официантка выносила пунш в пластиковых бокалах, очень похожих на настоящие. Мы прижимались друг к другу, прятали ладони в рукава свитеров, пили, обжигаясь, а потом, когда стало капать, теснились под большим черным зонтом… Только вот бокал… Бокал был не треугольный. Он точно был овальный, высокий, с рисунком...
…Я размечталась и почти не удивилась, когда фужер у меня в руке изменил форму. Интересно, что при этом он остался хрустальным. Я наблюдала меланхолично, как его стенки задрожали, помутнели и, наконец, опустились вниз плавным изгибом, словно мягкое стекло под собственной тяжестью. Верхний край подрос, на стенках отобразилось бесцветным штрихом что-то вроде листа папоротника, все это затвердело и вернуло себе хрустальный блеск. 
- Вот так правильно! - весело сказала я и прошлась возбужденно по столовой, гладя лаковые спинки дубовых стульев. - Значит, вот оно как… Все из головы, говорите? А если я сама попробую? Только как? Эй, кто тут есть? Как это делается? Что, кричать «обед в студию"?
 
Никто мне, ясное дело, ничего не ответил. Я отхлебнула пунша и поставила бокал. Ну, ладно. Все равно никто не видит и не слышит. Я зажмурилась, сосредоточилась на своем голодном желудке, и прямо так и закричала:
- Обед в студию!
Раздался хрустальный звон, похожий на смех, и я поспешно открыла глаза.
На столе вместо одного из приборов стояли две тарелки и стакан. Я приблизилась с опаской. В глубокой тарелке был явно гороховый суп. Зеленый. Мелкая тарелка была полна сухой гречневой каши, сбоку лежала сосиска. В стакане располагался компот из сухофруктов, сверху лежал кусок столовского серого хлеба.
 
Контраст с обстановкой был настолько силен, что я хохотала минут пять. Хотя это, безусловно, был успех, но успех какой-то сомнительный. И что-то это зрелище мне мучительно напоминало...
 
- Вспомнила! - вслух сказала я. Конечно. "Книга о вкусной и здоровой пище". Это же практически оттуда картинка. Вот так, значит, выглядит ОБЕД в дальних уголках моего сознания…
 
"Страшненько," - подумала я. Попробовала и мысленно добавила: «Да еще и невкусно." Заморила червячка. Проинспектировала кухню - пусто, пустые шкафы и холодильники. Прихватила недопитый пунш и поднялась наверх, в гостиную, - к зеркалу.

9.

 
…Серьги были на месте, в ушах моего отражения. Деревянные, сделанные из многих кусочков, тихо бренчащие при малейшем движении. Я вертела головой и внимательно их рассматривала. Это были мои серьги 1993 года, без сомнения. Скиф купил мне их на ледяном ноябрьском Невском, возле той церкви-бассейна, что горела в день похорон Андропова. За день до нашей разлуки. Когда оставалась последняя золотая ночь с цепочкой на щиколотке… Ему очень нравилась эта цепочка. Он всегда хватался за нее рукой… 
Не знаю, как, но я все поняла вдруг. Я протянула руку к зеркалу и сказала отражению:
- Дай-ка сюда. Уж это-то точно мое.
Отражение секунду поколебалось, потом отняло руку от поверхности, наклонилось… Я прислонилась лбом к стеклу и увидела, как оно закатало штанину… Потом отражение выпрямилось с цепочкой в протянутой руке. Цепочка на секунду оказалась словно вмороженной в зеркальную поверхность - я не чувствовала ее под пальцами, - потом как бы продавилась в мою сторону. Я ее дернула к себе - и поторопилась, часть отошла легко, а часть застряла в зеркале. Пришлось подождать еще немного, пока вся цепочка не упала под зеркало с тихим звоном.
- Серьги тоже снимать? - спросило Отражение.
- Снимай.
- И что ты будешь делать со всем этим хламом? - обиделось Отражение. 
- А ты?
- Это моя работа, - гордо сказало Отражение, наклеивая серьги на зеркало со своей стороны. Я узнала интонацию.
- Аааа!!!! КОНЦЕПТУАЛЬНО, да? 
- Именно! Именно! - закричало Отражение. - А ты что же, думаешь, у тебя есть настоящее отражение в зеркале??? У тебя и тени-то нет, если ты посмотришь внимательно!
Я включила бра и посмотрела внимательно. Тени не было. Серьги, тихо звякнув, выпали на пол. Я не стала их поднимать и побрела к окну.

10.

…За окном начиналась ранняя зима. Редкий снег успокоил недавно волновавшиеся под ветром сосны и поверхность воды. Странно сочетались островки седины на зелени с кусочками неокончившегося пестрого листопада. Медленное падение снежинок напомнило мне, что одна из них - я сама. В комнате было тепло, трещал огонь, а стекло было холодным и грустным, и можно было стоять и стоять бесконечно, следя глазами то за одним, то за другим крохотным кристальным зонтиком... Мои глаза вообще смотрели как-то иначе. Не то чтобы снежинки были какими-то особо крупными, но я почему-то отчетливо различала рисунок каждой, каждый стрельчатый лучик, видела, как несколько снежинок собирались в шарообразные хороводы, соединяясь этими лучами, и получались хлопья...

11.

Не отрывая глаз от снежного танца за стеклом, я опустилась в кресло-качалку, и только откинувшись назад, вспомнила, что в комнате нет никакого кресла-качалки. 
"А теперь есть," - удовлетворенно подумала я. Пошарила слева на диване и нашла клетчатый плед, который совсем не нужен был для тепла, но очень добавлял уюта и покоя. 
Этот способ - не глядя, шарить рядом с собой, - мне очень понравился. Где-то справа, невидимый мне, стоял низкий широкий столик с вазой и багровым зимним букетом в ней. Я протянула туда правую руку, ничего конкретно не желая и положившись на судьбу. Рука моя наткнулась на что-то мягкое, теплое, нежное, словно бы живое. Ощупав быстро этот маленький объект, я расхохоталась в восторге и повернулась к столику. Там стояло два огромных блюда сдобных пирожков, таких, какие делала мама, рядом дымилась чашка бульона, а чуть дальше потел ледяной графин, полный чего-то светло-малинового.
 
На первом блюде оказались пирожки с капустой, рисом и мясным фаршем, которые гениально проскочили под бульон. Второе блюдо было сладким, там водились ватрушки и пирожки с вишней. Жидкость в графине была опознана как домашний клюквенный морс. Счастливая, я качалась в тепле и уюте, созерцая снегопад. Укусив последний - не по количеству, а по своим способностям - вишневый пирожок, я снова, не глядя, протянула руку к столику. Рука встретила книжный корешок. Это был «Солярис". Я открыла его в конце.
 
"Я медленно поднял руку. Волна, точнее ее узкий язык, потянулась за ней вверх, по-прежнему окружая мою ладонь светлым грязно-зеленым комком. Я встал, так как не мог поднять руку выше, перемычка студенистой субстанции напряглась, как натянутая струна, но не порвалась. Основание совершенно расплющенной волны, словно удивительное существо, терпеливо ожидающее окончания этих исследований, прильнуло к берегу вокруг моих ног, также не прикасаясь к ним. Казалось, что из океана вырос тягучий цветок, чашечка которого окружила мои пальцы, став их точным, только негативным изображением…"
 

Снег за окном все падал, и я поняла, что засыпаю...


 

12
 
…Мне снился бесконечный зеркальный коридор, анфилада зеркал и одинаковых комнат с зеркальными стенами… И в этих зеркалах ничего не отражалось, хотя я двигалась сквозь них, проникая в новое зазеркалье, и одна зеркальная поверхность сменяла другую. Меня не было в этих зеркалах...

13

 
- Ну? - спрашивал незнакомый голос. - Зиму она уже сделала хотя бы?
- Вот как раз, вашвысблистательство, - отвечал Уполномоченный.
- Что вы тянете? Нельзя побыстрее?
- Нельзя, вашвысблистательство. Должна сама. 
- Что она отрабатывает?
- Чувства, вашвысблистательство. 
- Бессмысленный ответ, - констатировал незнакомый голос. - Все отрабатывают чувства. 
- Я имел в виду,…- Уполномоченный сделал паузу со значением.
- Ах, вон как. И вы думаете, есть шанс?
- Посмотрим, вашвысблистательство. Она старается. 
- А нимб?
- Синий, вашвысблистательство. Третий ультрамарин. 
- Синий? Неплохо. Дайте дело. Так. Не завидовала. Не трусила. Не сдавалась. Неплохо. Что ж так долго? Сколько там?
- Пять, вашвысблистательство. 
Незнакомец закашлялся.
- ПЯЯЯЯТЬ???!!!! Рискуете, однако, почтеннейший. Не героин, так метадон. Кислое яблочко. 
- А я все-таки попробую, вашвысблистательство, - упрямо проговорил Уполномоченный…

14

 
…Дом, которого на самом деле не было, в котором все, абсолютно все бралось из моей головы: из осознанных воспоминаний и неосознанных впечатлений, - требовал изучения. 
…В нем не было часов. Никаких. Ни намека. Мне казалось, что и за окном светлело и темнело как-то произвольно, словно и не было никакого суточного цикла в этом странном месте…
…Спуститься по лестнице ниже кухни и столовой у меня не получилось. Дом не пустил. - Как это - не пустил? - А вот так. Спускаясь, я попадала все время на самую верхнюю площадку, ту, что видела со спально-гостиного этажа. Там была всего одна дверь. Запертая. Кабинетная. 
Особенно потрясли меня книги. Их было много. И ни одной новой. Даже ни одного незнакомого издания. Здесь были только прочитанные мною книги. Или взятые когда-нибудь в руки, но тогда в них не было текста. В «Войне и мире" почти полностью отсутствовала пресловутая последняя часть. Собрания сочинений белели пятнами чистых листов. Море дорожных детективов раскрывались на пустых страничках в середине: я не стала мучиться и сразу заглянула в конец, чтобы узнать, кто убийца…
…Телевизор ничего не показывал, показывал видеомагнитофон. С видеокассетами - имя им легион - была точно такая же история, как с книгами….
Более пристальное изучение новой одежды из моего шкафа убедило меня, что все это я когда-то видела на витринах… Кстати, в зеркалах спальни сначала никакого отражения я не нашла. Потом оно приплыло на мое возмущенное "Эй!", лениво, на ходу меняя одеяние в соответствии с моим нынешним прикидом, хмыкнуло и встало в позу…
В тот день - если можно назвать таким словом промежуток между двумя периодами долгого сна, - я чуть с ума не сошла, пытаясь точно вспомнить, из какого уголка моей памяти извлечена каждая деталь окружающего меня мира, начиная от камина в гостиной и заканчивая столовыми ложками. Очень часто мне это удавалось, или казалось, что удалось… И тогда, случалось, детали менялись и уточнялись прямо на глазах… Я вспомнила резные дубовые стенные панели - такие были в охотничьем кабинете Аничкова Дворца, где локализовался мой детский литературный клуб, - резьба на стенах немедленно стала отчетливо-изысканной… Я вспомнила низкие торшеры над креслами - такие были в лобби одной из роскошных пражских гостиниц, где мы со Скептиком коротали времечко до открытия казино - и тут же на столике передо мною появилась пицца с креветками и шоколадный коктейль, а кресла изменили цвет обивки... Я вспомнила, что первое издание Лема, которое я держала в руках, была голубая книжка с четырьмя романами: "Эдем", "Солярис", "Непобедимый" и "Маска" - и недавно найденный на столике томик полностью видоизменился прямо у меня на глазах…

15

 
- Это - тюрьма? - почти безнадежно спросила я у Отражения, заглянув в зеркало и помахав книжкой. Отражение философски сидело на полу по-турецки, сложив руки и опустив голову: скучало. Услышав мой вопрос, оно, резво на сей раз, вскочило и принялось соответствовать, недовольно морщась, прежде чем до него дошел вопрос.
- Где - тюрьма? Чего - тюрьма? - испугалось Отражение. 
- Тут - тюрьма?! Я сама себя заперла? Да?
- Фууууу..., - Отражение выдохнуло. - Ну тебя нафиг. Граф Монте-Кристо. Тюрьма. Но, согласись, не каторжная.
- И сколько мне дали?
- Сколько - чего?! - прищурилось Отражение. Я почесала в затылке. Оно почесало тоже.
- Если тут нет времени, - аккуратно подбирая слова, чтобы снова не облажаться, стала спрашивать я, - то как узнать, когда меня можно отсюда выпустить?
- Гы! - сказало Отражение. - Человек подходит к двери с ключом. Как Дверь может узнать, когда ей пора открыться?...
- А если ключ не подойдет? 
- Ёк! - развело руками отражение.
- Но ведь ужас?
- Разве?
- Если ключ - не тот… Ужас же?
- А если за дверью не принцесса, а тигр?
- Чего? - я обалдела. - Какой тигр?
- Задачки решала в детстве? Про неправильные двери? Вот и думай иногда... Не понимаю я вообще: чего тебе тут-то плохо?...

16

 
…Мне - плохо? Господи, мне было до отвращения хорошо. Зима плясала или спала за окнами, камин трещал, я перечитывала давно забытые книги своего детства. Оказалось, что каждая из них почему-то ассоциируется с чем-то вкусным: "Сказка о ветре в безветренный день" - с абрикосами, "Голубые люди розовой земли" – с печеньем «хворост», а «Незнайка", представляете, с нежной кашей «толокно", видно, раненько мне его читали впервые... А уж когда наступало время обеда… 
 
Я снова попробовала отбивную котлету на косточке, которую как-то, транзитной ночью восемьдесят шестого, подали нам с Аристократом на вильнюсском вокзале, и которую я с тех пор не уставала с изумлением вспоминать... 
Я поедала красные супы-кубэ, мусаку и далму, которыми мы питались иногда в перерыв, в невероятно дешевой курдской забегаловке на Эмек Рефаим, с Ученым, в начале девяностых… - яства, давно канувшие в вечность вместе с этой забегаловкой, самой вкусной в Вечном Городе...
Я даже воскресила пышки из пышечной на Желябова, где мы с Чародеем грелись во время романтических шатаний нашей студенческой любви...
 
…Меня укутывали самые уютные пледы и нежили самые мягкие подушки. Самая желанная музыка звучала неизвестно откуда, когда я звала ее. Среди видеокассет, между мультфильмом «Три банана» и четырехсерийным документальным фильмом «Это - Америка», обнаружились странные, неведомо кем и неведомо как записанные, кассеты моих собственных путевых впечатлений, и я могла освежить старые свои воспоминания о весеннем дожде на Тибре и зеленой луне над каирской башней…
 
…Я перебирала старые украшения, очень многие вернулись ко мне. Я перебирала их вместо фотографий, и с ними возвращались смешные и нежные мелочи моих романов. Даже прабабушкино кольцо с инициалами на печатке, на которое жаловался еще Чародей: оно царапалось распаявшимся кусочком ободка… Это кольцо было переплавлено как золотой лом в горниле эмиграционно-разводных месяцев… Я и не гадала увидеть его снова…

17.

Снилось мне в то зимнее безвременье в основном море. Зеленое ласковое море ночей моей юности. Как я по-русалочьи уплываю в эту зеленую колыбель, и как взлетаю в черное небо с гребня высокой волны…

18.

…Пока откуда-то с невидимой мне крыши не стала капать сосулька.

19.

- …До чего ж у тебя фантазия убогая! Сосулька! Оспидддя, тоже мне, символико-поэтический знак! Если образования не хватает, ты б хоть великих почитал, что ли… 
- И что великие? Ну что? Дрожание левой икры? Мене, текел, фарес? Тень отца Гамлета? Хвостатая звезда-полынь?
- Не ссорьтесь, собббссссно, что ж теперь делать: убыточное произведение. Ну куда деваться? Убыточное. Зима души, заколдованный дом, трали-вали семь пружин. Не переделаешь ведь.
- Ой, критиковать все могут. Что-то я не припомню ничего позитивного в вашем исполнении. Хвастайтесь! Коли можете. Вам было разрешено? Было. И как успехи? Один все время мажет везде зеленым: все у него зеленое, от моря до каирской башни! 
- ….Идиот! Зеленый – это изысканно!… Это… 
- Ну!
- Это… 
- Ну же!
- …в конце концов…
- …Политкорректно!
- Политко…ЧТООООО?!
- Чего ты собббсссссно, лезешь на меня? Отвали, ты, влажный.
- Зеленое все кругом…Что у меня тут вам, легенда о динозавре?! 
- При чем тут динозавры, я не понимаю…
- А второй сходит с ума по раннему импринтингу, и сует его в самые неожиданные места! Толокно! Это же надо же такое выкинуть?!
- Какое толокно? … Это ты придумал про толокно?! И ты еще смеешь что-то вякать?!
- Праально, так ему по кумполу! … По нимбу ему, по нимбу дай! Ибо нефиг!…

20.

Так вот, сосулька…
…Неизвестная гигантская тряпка смыла белила с заоконного холста. Звук капель и потоков заполнил эфир. Моцарт, которого я привыкла слушать с лучами редкого до сих пор солнца, вдруг приобрел джазовую оранжировку…
…Мы слушали это с Чародеем, когда мне было 17. Танцующие прикосновения сливались с этими звуками. Синестопатия осталась навсегда: я почувствовала легчайшее дуновение ласки на затылке… Но нет, это не было фантомной болью, это было… Было… Да нет, не может быть!
Я обернулась, и увидела на спинке кресла серо-голубой мохеровый шарф. Я обошла его по большому-большому кругу, как спящую гюрзу. Еще не приблизившись, я уже знала, чем он пахнет. Лавандой….
В те долгие годы, когда мы встречались с Чародеем светски и разлученно, именно этот шарф я исподтишка искала в рукавах плаща, выскользнув в темную прихожую. Я прятала лицо в запах, старый сладкий запах глупого счастья, больше мне не принадлежащего…
Сосулька упала, как флажок на шахматных часах. Дом наполнился вдруг отдаленными звуками, шорохом и ветром. Что-то надвигалось…

21.

…Знаете этот дух первого весеннего ветра над внезапно мокрой веткой ольхи? Эта тень, намек, даже не воспоминание, а призрак воспоминания вашего самого далекого предка?… Родник, горный ключ, почка весны. Та, что превращается потом в страстный зов майских гроз, когда кажется, что мир можно мять, как пластилин, и выдувать мыльным пузырем из пластмассовой игрушки, когда каждую секунду может настать новая вселенная, и ничто не слишком, привет Данилову?…
Прожив подольше, я узнала, что самое мучительное очарование майских гроз в том, что они никогда, никогда не выполняют своих посулов. Даже если удалось встретиться именно на высоком берегу грозы, даже если успелось убежать вдвоем под разверзшиеся хляби небесные… Когда-то давно так нас носило со Скифом по зеленому школьному маю, так что помню, выучила: сколько ни подставляй лицо, ничего не выйдет, ничего не останется с тобой, ибо не вечна сама эта милость божия – майская зеленая вода… 
И наступает день, когда даже вспомнить трудно себя в этом аквариуме… Все понимаешь, и веры нет, а тянет все повторить… Тянет…
И первым начинает этот бесконечный тяни-толкай дух весеннего ольхового ветра…

22

 
…Однажды мне снилось счастье, и оно не ушло совсем с пробуждением, а стало возможностью счастья скоро, очень скоро…. Долго наслаждалась ощущением скольжения ладони по простыне. …Весенний дух выгнал меня на террасу, на холодный ветер и мокрый каменный пол – самое подходящее место для акробатических танцев босиком. Надувная собака все еще была там, там перезимовала. «Прочная,» - подумала я и решила привлечь ее в качестве партнера. Тут вспомнила, почему она раньше, еще до зимы, ассоциировалась у меня с пауком. Это был мой собственный старый домашний стишок про умытый дождем город, он заканчивался так:
 
…А на моем балконе, знаю,
Паук пристроился в углу,
И спит собака надувная,
И мокрый пепел на полу.
 
Я оглянулась в поисках паука. Паука не было. 
Мокрый пепел – был. 
 
…Скептик курил трубку. Он усаживался на балконе, под сияющим Орионом, на пластиковые стулья, сразу на два, чтобы повыше: длинные ноги ему всегда мешали, - и начинал процедуру… Вокруг него всегда было море рассыпавшегося табака, свежего и скуренного уже, превратившегося в пепел, вот в такой, и этот пепел, если не успеть его вымести, намокал под дождем…
 
Мне снова почудились в доме шаги и голоса, где-то хлопнула дверь, и я кинулась на лестницу. 
Ничего. 
Никого.
А на террасе, на политой дождем плитке - мокрый пепел.
 
Я вспомнила серо-голубой лавандовый шарф.
Когда это было? Давно? Недавно? Только что?…
…«Двое уже тут,» - …подумала в ужасе…

 

23
 
…- Можно? – робко спросила надувная собака-далматин, интеллигентно, бочком, протискиваясь с террасы в спальню. – Тряпки нет? Я наслежу.
 
- Ззззззз…. Заходите, - ссссказала я.
- Я, собббббсссссно, на минутку… Сказать гав. Так, соббббсссснно, по-соседски. Не более того.
- Очень большое спасибо, - сказала я. Собака засмущалась. 
- Вы, собббссссннно… Я надеюсь… Вы ведь не верите в привидений, правда? – умоляюще выговорила она наконец. 
- Ээээээээээээээ, - сказала я.
- ….Нет-нет, умоляю Вас, не говорите, что я ошибаюсь. Неужели стоило стонать и греметь цепями, чтобы достичь наших целей…?
- Вы мне это прекратите, - машинально отвечала я.
- Что Вы! Что Вы! – обрадовалась собака. – И в мыслях не было! Собббббссссссно, это прекрасно, что ошибки не произошло.
- Ага, - подтвердила я, с интересом рассматривая гримасы, которые гостья ухитрялась строить нарисованной мордой. – Стало быть, это именно Вы придумали Незнайку с толокном?
- Увы, - собака потупилась. 
- Почему «увы»? Очень неплохо получилось, - великодушно сообщила я.
- Правда?! – нарисованная морда просияла. – В таком случае, примите ответный комплимент! Эта выдумка с надувной собакой прелестна, просто прелестна! И вообще, я думаю, мы скоро управимся. Осталось не так уж много обдумать, правда?
- Что? – деревянно спросила я. – Что я должна обдумать?
- Соббббсссссно…. Вам виднее, - растерялась собака. – Да и плохо я как-то выразилась…
- Хорошо, допустим. Но что предполагается ПОСЛЕ этого, Вы мне сможете вразумительно рассказать?!
- Гав, - вразумительно сказала собака, - Гав! Рррррр! Гав!

24

 
…Мне снилась ночь страсти, как полагается весной… Что-то звало меня в жаркие темные глубины… Но у страсти не было имени, у нее не было лица, чужое присутствие было безлично, как космос, и почти так же равнодушно…

25

 
…Медиатор от гитары Аристократа – зеленый пластмассовый лепесток в форме капли – и футляр от его очков с неизменной замшевой тряпочкой – появились практически одновременно. У Аристократа была дальнозоркость, он носил сильно увеличивающие очки, в которых его глаза казались огромными и очень добрыми, но жаловался, что любая пылинка на стекле вырастает в настоящего слона. Это все было так давно, что если бы меня спросили: как ты думаешь, что должно появиться прежде самого Аристократа, чтобы ты сразу узнала эту вещь? – я никогда в жизни не вспомнила бы эту замшевую тряпочку… Но все правильно, были синие купчинские вечера, был этот футляр, и стоптанные вельветовые тапки с неизменной дыркой на левом большом пальце… Мы пели дуэтом, Аристократ, кстати, медиаторы не любил, чаще обходился без них, а зеленый твердый лепесток я обычно вертела в руках, пока мы пели…
- Трое! - сказала я вслух, пробуя его на зуб. – Кто там следующий?
 
…Следующим оказался дорогой испанский нож, живший в заднем кармане у Скифа. Скиф был питерский человек с самой что ни на есть бандитской внешностью и повадкой. Еще когда мы учились в девятом классе, от него шарахались старушки на улице. Вообразите, каково парню пришлось в девяностые годы. Реальность давила на Скифа - Скиф менялся в реальности, как обычно бывает. Мне-повзрослевшей страшно нравился опасный привкус его нового облика холодным ноябрем девяносто третьего… 
 
…Теперь было примерно понятно, что искать, потому что оставался Ученый. «Книги не могут быть. Черная сумка для документов?» - прикидывала я, озираясь. – «Синий ремень, что я подарила? Стакан с любимой точилкой?» 
Оказалось, монета в тысячу итальянских лир. Эту монету он таскал двадцать лет в самом-самом тайном кармане бумажника: талисман был такой. Знала об этом я одна…
 
Все были в сборе. 

26

 
…За окном еле заметной зеленой дымкой на лиственных деревьях начинался май. Солнце рыдало над озерной чашкой, заливая леса и воду рыжими слезами холодного пламени. У дальней пристани взвился парус и робко пополз к середине озера. Я хотела на волю…

27

 
…Никогда мне не приходило в голову рассматривать их в ряду. Я их не пересчитывала. Однако все было верно: такой значимости персонажей действительно оказалось пять. И это все, что их объединяло: значимость, так как больше решительно ничего общего между ними не было. 
Конечно, тени этих чувств должны были явиться сюда, где вспоминались даже бабушкины оладьи и рисунки на детской пижамке…
 
- Проще бывает, когда один есть такой, - сочувственно пояснило Отражение, высунувшись из зеркала по пояс. – Понятнее, по крайней мере.
- Уйди, - я злилась. В доме становилось шумно – бывает, знаете, такой беззвучный шум чужого присутствия, словно в вещах сохраняется эхо... 
- А кстати, - захихикало Отражение, ни капельки не обидевшись, - ты помнишь, какой рисунок был на твоей любимой детской пижамке? – и оно помахало в воздухе оранжевыми штанишками, украшенными веселым узором из пляшущих цифр… 
- Все правильно, - вздохнула я. Эту пижаму я-маленькая называла УМНОЖАМА. За циферки… Все было правильно, как в аптеке…
- Ну-ну, Маргарита. Не тревожьте себя, - шепнуло образованное отражение, неторопливо пряча штанишки за раму. – Все и будет правильно. На этом построен мир.
 
…Где-то, невидимые, по дому бродили призраки моих пяти любовей. Следы их бытия перестали быть специально подброшенными мне артефактами, призраки обживали пространство, одно на всех, и не похоже было, чтобы это их как-то напрягало… 

28

 
…Они меняли музыку. В доме не было никаких специальных музыкальных устройств, музыка просто появлялась и исчезала в соответствии с погодой и моим настроением, и мне это нравилось. Теперь все стало иначе. Одна музыка прерывалась, и ее перебивала другая, всегда внезапно. С утра мог играть джаз - Чародей, его перебивал квартет Брамса – Ученый, потом вдруг Шевчук начинал петь про осень – Скиф, снова возвращался Брамс, запинался и переходил в Битлов - Аристократ, а Битлов вскоре вытесняло душевное исполнение старых советских песен – единственная музыка, которую признавал Скептик… 
 
…Они перекладывали и переставляли вещи. Любимая черная сумка Ученого всегда оказывалась в моем любимом кресле, ничего не помогало, даже попытка выбросить ее в окно оказалась безуспешной – сумка вернулась, как возвращались призраки Соляриса. Подушки и пледы с диванов регулярно перемещались на ковер перед телеэкраном, потому что именно так – лежа на ковре – любил отдыхать Скептик. Аристократ, как всегда, везде оставлял свои карточные колоды, кроме того, он задвигал и закрывал все двери, и гасил везде свет – я могла выбежать из комнаты буквально на секунду, а возвращаясь, оказаться перед захлопнутой дверью в полной темноте… Скиф пил арак – початая бутылка с рюмкой почти всегда встречали утром в гостиной мое пробуждение. На террасе образовалась целая курилка: тут валялся в больших количествах чародейский «Беломор», остывала еще горячая петерсеновская трубка с серебряным кольцом – мой подарок Скептику, лежала початая пачка «Мальборо» - любимых сигарет Скифа….
 
…Своих книг призраки не принесли, но они разбрасывали мои. Ученый расчирикал «Культуру и мышление» поучительными пометками лично для меня. Скептик оставил на полу в подушках «Жизнь двенадцати цезарей» и пелевинского Пустоту. Чародей забыл на террасе два тома Фрая, и их изрядно полил ночной дождик. Скиф основательно прополол мою полку детективов – по-моему, он выбрасывал их немедленно по прочтении. Аристократ, конечно, ничего не разбрасывал, но он вдруг взялся навести порядок во всем книжном шкафу. Результат был ужасающ: он выставил книги по цвету и размеру, кое-какие ОБЕРНУЛ, и я полностью перестала ориентироваться на полках…
 
А май за окном все густел, и пьяный ветер уже совсем изблизи приносил знакомые голоса… 

29

 
…По ночам мне снилось, что я лечу тополиным пухом по волне зеленого майского ветра, и за мной гонится прозрачная паутинка, такая изысканная, такая нежная… такая страшная... 

30

 
- …А в следующей фазе? Что, она начнет находить их грязные носки?
- Поживем – увидим. Еще неизвестно, что она концептуально выберет в итоге. 
- Или кого.
- Не. Если бы такое было возможно, откуда бы тут взялись все пять?
- Ладно, психолог. Все-таки: что дальше?
- Тебе же, собббссссно, сказали: носки.
- А после носков?
- Говорю же, дай дожить. Куча вариантов.
- Каких? Ну каких? К носу Ивана Ивановича усы Ивана Никифоровича…? Семья из пяти студентов…?
- Из шести.
- Ну, из шести! Это ты называешь вариантами? 
- Еще можно так: день Поль - день Пьер.
- Вот психушка-то!
- Не психушка, а АД. Так они это называют. 
- Некоторым, собббссссно, нравится.
- Тогда этим некоторым – РАЙ. Концептуально.
- А если все-таки одного выберет? 
- Редко бывает, но… куда деваться. Позовем оттуда. Плавали, знаем.
- До срока?
- Куды денешься. Называется: с собой забрала. Ни света, ни тьмы. Поставим им интернет. Будут слушать беззвучие и наслаждаться покоем.
- А кто круг замкнет?
- Никто, собббссссно. Ёк. В следующий раз. Но это не наш случай.
- Нет, все-таки я ей не завидую. Пять штук! Пять! Ты просто садист, мамочка. 
- Ноев ковчег, блин.
- Не. Не похоже. Там всякой твари, а эти все, строго говоря, одинаковые. Как сардинки в банке.
- Как же, одинаковые! Вот передерутся, я на тебя погляжу…
- Ну и передерутся… Велика беда. Люди они, мож, и разные. Но до людей тут еще пилить и пилить… 
- И все-таки попробуем, может, обойтись без носков, а?

31

 
…Как-то, укладываясь спать, я обнаружила в своем шкафу голубую куртку Ученого с расстегнутыми, как обычно, манжетами. Она висела рядом с моей собственной курткой, очень похожей, серо-голубой. Я вспомнила, как в 1990 они лежали вместе в свободном кресле концертного зала ИМКА, пока мы слушали виолончель…
…Всю ночь мне снились вещи и вещички, мои и не мои, сброшенные, снимаемые, падающие друг на друга в вихре снегопада за окном или в ветреной зеленой волне… Шарфы и пиджаки, перчатки и джинсы, покровы, покровы, покровы…
Я проснулась убежденная, что настало время «Ч».
 
- Вылупился, - спокойно сказала я, глядя в потолок.
 
Где-то в доме, совершенно отчетливо, прозвучали шаги и дверной скрип. Я встала и выглянула на лестничную площадку: дверной скрип повторился совсем близко, откуда-то сверху.
 
Так и есть: кабинетная дверь на верхней площадке, обычно наглухо закрытая, была теперь приоткрыта и качалась от сквозняка. Снаружи в ней торчал ключ, которым ее открыли: обычный домашний ключ с большой головкой. Готова поклясться, что раньше никакой замочной скважины я в этой двери не замечала. 
 
Я поняла, что они все-таки сами пришли за мной. Все вместе, или поодиночке. Это не было важно. Я наконец-то соединила их в голове. Чувства. Любови. Прошлое. Моя нежная майская паутинка…
 
Мне трудно объяснить, почему я так сильно испугалась в тот момент. Я застыла соляным болванчиком, достоверно зная, что следующее движение может решить что-то важное, передвинуть какую-то огромную железнодорожную стрелку моего личного мироздания. Так я торчала перед дверью, уцепившись за лестничные перила, пока не услышала за ней приглушенные шаги, а в просвете не мелькнула чья-то невнятная тень… 
 
И вот тогда, повинуясь внезапному импульсу, я на цыпочках подлетела к двери – сердце колотилось, как сумасшедшее! – изо всех сил захлопнула ее и повернула ключ в замке.

32

 
…И стало очень тихо и светло.
И было тихо и светло, пока я спускалась всего один пролет вниз, пустая, как самая большая – и одинокая – матрешка.
А в комнатах хозяйничал совершенно беззвучный ветер, унося через террасу трубки, сумки, гитару, колоды карт и тапки больших размеров…
 
…С террасы пришла надувная собака и молча улеглась мне под ноги, быстро и умело превращаясь в тень. 
Я подошла к зеркалу и поманила пальцем сидящее в дальнем кресле Отражение.
- Сию минуту, вашвысблистательство, - подобострастно сказало оно, - Более не повторится! – подбежало и повторило мою позу. 
- То-то же, - весело сказала я и щелкнула пальцами. – Уполномоченный!
Возник Уполномоченный и протянул нимб. Я водрузила. Нимб оказался золотым.
- Не подлизывайся, мамочка, - рассердилась я. – Сделай по-честному.
Уполномоченный расхохотался. 
- Да пожалуйста, вашвысблистательство, - предложил он. – Как тебе нравится? Хозяин – барин.
- Зелененький? – решила я.
Нимб зазеленел. 
- Очень хорошо, - я полюбовалась на себя в зеркало. – А теперь снимай мою простыню.
Я стащила с Уполномоченного белое одеяние и уложила в шкаф. Под простыней ничего не было.

33

 
Я спустилась по лестнице вниз, ниже кухни и столовой, и на сей раз оказалась в пустом цокольном этаже, выходящем стеклянной дверью прямо на крутые ступеньки в травяном склоне, ведущие к лодочной пристани. Озеро слегка колебало голубые волны начинающегося лета. Звенел шмель. Стояли облака. У причала покачивалась лодка. Я села, разулась, и свесила ноги в тихую воду. 
 
И сижу.
 
Я могу уплыть отсюда и увидеть новые берега. Могу научиться летать и стать ангелом. Могу отрастить копыта и стать бесом. Могу прочесть новые книги. Могу уйти по лунной дорожке, беседуя с незнакомым заезжим философом. Я не знаю, была ли на самом деле моя собственная казнь, но может быть, если я захочу, я даже смогу вернуться домой.
Во всяком случае, теперь у меня есть шанс попытаться.