Skip to Content

Дьявол прячется все там же

 

"...И возвращение мое
Под солнце юности безбожно:
Ликует там неосторожно
Бушующее бытие..."
(1987)
 
…Совершенно изглаживаются из памяти подробности. Где за ними теперь гоняться, я не знаю.
Старый друг, прочитав очередные мои какие-то буйно-ностальгические воспоминания, напомнил, как во время одной студенческой свадьбы сонная пьяная невеста все время бродила по месту действия со свисающей из-за левого уха сломанной гвоздикой. И эта несчастная гвоздика меня потрясла. Потому что вдруг оживила в памяти то, о чем я уже писала несколько отстраненно… 
 
Детали и мелочи… Чем больше срок, который они находились в стране забвения, тем сильнее их власть над душой после возвращения оттуда, словно у «хорошо выдержанных джиннов».

Вот приезжал Вовочка летом 1994, помню. Романтику всякую помню: как смотрели из высокого окна на рассветный Иерусалим, как плавали в ночи по черному Кинерету, как гуляли по Яффо босиком… 

Стоп!

Почему босиком-то?

И вот в голове начинают открываться какие-то заслонки. Во-первых, не оба босиком, а только я босиком. А туфли в сумке. 

Почему в сумке?

Да потому что палец болел. До Яффо мы на пляж заехали, и я там ухитрилась так сигануть с поребрика в песок, что долбанулась вторым пальцем не помню какой ноги о засыпанный камень. А туфельки у меня были новенькие, светлой кожи, с закрытым носом, - и всунуть в них распухшую ступню не представлялось возможным. Так вот я и перешла на босохождение…

И когда я припомнила этот палец, сусальная картинка в голове вдруг ожила. Я вспомнила, как ветер с моря ерошил мокрые, соленые после купания волосы. Как длинная цыганская юбка шелестела по ступеням старого порта…

Это вернувшееся уже не так просто изложить, потому что оно не в фактах. Оно в чувствах и ощущениях, которых я не помню никогда, и которые одни могут по-настоящему вернуть – на секунду вернуть прошлое в голову и сердце…

Кстати, туфли те живы. Только теперь они мне маловаты. Но могут подойти Гуньке. Не забыть бы поискать…

Вот, например, черно-белое фото «три богатыря»: три девушки за тремя финскими санями, а молодые люди в санях, мы с первым мужем в серединке…

Красивое нейтральное воспоминание о почти медовом месяце.

Пока перед глазами вдруг не всплывает деревянная ручка с заусенцем. И как он мне мешал Женьку катить. И как невыносимо чесала подбородок голубая вязаная шапка фасона «труба», или иначе «чулок», или вообще «крайняя плоть» - по женькиному выражению…

И вдруг вспоминается снежный хруст, и как Женька волновался, что я замерзну в легкой курточке, и что девочка справа была беременна, и что девочка слева моими молитвами потом вышла замуж совсем за другого мальчика, не за того, что сидит в санях… 

Потом, потом… Это уж не та тема, это другая тема. Пара справа в Хайфе, дите – которое в проекте - служит в армии, девочка слева в Араде, мальчик из левых санок в Ткоа, Женька под Торонто, а в самом Торонто – старая мамина подруга, связавшая мне в онкологическую больницу эту самую шапку…

А шапка жива до сих пор. Где-то у мамы шкафу. Оказалась прочнее привязок географических и матримониальных…


А еще за детали можно цепляться. За маленькую детальку можно столько вытянуть…


Вы, которые как я и старше, если вы еще есть, - вы ходили в детстве на демонстрации солидарности трудящихся? РАСКИДАИ помните? …

Я – помню. У меня-трехлетней была серебряная ложечка с ручкой в виде яркого эмалевого попугая. В голове получилась лингвистическая сцепка, уж больно слова похожи: «раскидай» – «попугай».

И не знаю уже, было ли на самом деле такое праздничное утро, какое запомнила моя 3-4-летняя голова: утром яркая и колкая попугайская ложечка в чашке чая, потом купленный на углу раскидай в яркой зеленой фольге, и синий-пресиний троллейбус на остановке…

Я никогда бы не вспомнила про эту ложечку, если бы не пришедший на ум раскидай. Попугайскую ложечку подарила моя тетка, на первый зуб. Своих детей у нее не было и быть не могло. Она умерла в семьдесят восьмом, от пятилетней тяжелой болезни, которая свалила ее в семьдесят третьем. После нее громоотводом нашей семьи стала я сама, и соблюдаю двенадцатилетний цикл: 1973 – 1985 – 1997. Мне нужно продержаться и не сдохнуть в 2009, потому что страшно подумать, КТО может прийти на мое место…


Мне кажется, что только тот, кто эмигрировал молодым, впоследствии понимает настоящую цену старым вещам… Но бОльшая их часть живет только в памяти… Прячутся они в нашей памяти, как в старом шкафу.


Не-вещным мелочам еще хуже. Часто они исчезают совершенно бесследно. Какая была погода. Где стоял стул. Почему мы пошли именно этой дорогой…

Кой черт занес меня на эти галеры на старое мусульманское кладбище в Восточном Иерусалиме, в три часа ночи, в ноябре какого-то там девяносто лохматого года, с одним ныне очень известным интернет-деятелем?

Как мы с Профессором попали на ту крышу недалеко от Сионских ворот Старого города, где загорали часа два в декабре 1991, глядя в бледное синее небо и споря о Вечном?

Почему мы с Илюхой в 2000 не добрались до старинного замка в Гейдельберге, каковой Гейдельберг Илюха вслух признал прекраснейшим местом на земле?… -

Почему-почему. Потому что у меня дико болели ноги – опять ноги! - сорванные еще Парижем и Страсбургом, и добитые в Шварцвальде и в замке Гогенцоллернов… Потому что Илюха почти нес меня в тот день вдоль Рейна, и нужно было учитывать, что водить машину могла тогда еще только я… И я сразу вспомнила, как покупали мы новые эластичные бинты, уже в Люксембурге, на центральной площади Эхтернаха, и как ужинали там на улице напротив бабульки, кормившей двух разноцветных такс мороженым с ложечки… Тут память зацепилась за неизвестно почему ярко отпечатавшийся фрагмент люксембургского дождливого утра, и выцветшая картинка вернулась в мир живых, превратившись в волнующее кино: туманное утро в лесу, смыкающиеся над мокрым узким шоссе зеленые и темно-красные кроны, странное чувство воскрешения после ужаса 1997, словно свежесть и тишина зеленого этого мира – не от старости его, а от юности, и юность эту можно зачерпнуть, и захватить отсюда для себя немного утерянных надежд и безмятежной веры…

И все это – «Фунес, чудо памяти», как давно понял Борхес. Нельзя пригвоздить живую бабочку к бумаге. Нельзя поймать и записать каждую минуту бытия, ибо тогда придется вспоминать столько, сколько живешь. И даже не знаю, нужно ли хоть иногда бередить ушедшее, или не стоит и пытаться…